October 8th, 2011

Шахматист

Круг чтения, или de omnibus dubitandum.

Шестов Л. [Шварцман Л.И.] Откровения смерти. (Последние произведения Л.Н. Толстого) (Окончание) // Современные записки. 1920. Кн. II. С. 92–123.

«Что делать, что делать?» — Обычный вопрос, всегда представляющийся человеку в трудном положении, и теперь возникает пред Брехуновым — но он оказывается совсем неуместным. До сих пор в самом вопросе уже были элементы, из которых складывался ответ, в которых были по крайней мере намеки на возможность ответа. На этот раз ничего подобного нет. Вопрос исключает всякую возможность ответа: делать нечего. Брехунов не робкого десятка. Он видывал всякие виды на своем веку. И он всегда был готов бороться с врагом, даже неравным. Но тут было что-то такое, чего и нарочно не придумаешь. Враг был силы колоссальной и — это самое страшное — невидимый. Некуда направлять удары, не от кого защищаться. Разум Брехунова не может допустить, чтоб такое было возможным. Еще час тому назад, когда остановились в Гришкине, все было так хорошо, естественно, понятно. Можно было самому говорить, слушать других, пить чай, приказывать Никите, править Мухортым. А теперь делать нечего — нужно смотреть и холодеть. Где истина, где действительность — там, в Гришкине, или здесь, в поле? Гришкино навсегда перестало существовать, стало быть, нужно усомниться в его реальности? А вместе с тем, и в реальности всего старого мира? Во всем усомниться — de omnibus dubitandum? Но разве великий Декарт точно во всем усомнился? Нет — Юм был прав: кто однажды усомнился во всем, тому уже никогда не преодолеть своих сомнений, тот навеки уйдет из общего всем мира в абсолютное одиночество своего мира особенного. De omnibus dubitandum — не годится, оно хуже, чем метель и снег, чем замерзающий Никита и трясущийся Мухортый.
Шахматист

Круг чтения, или о неискоренимости туфты в системе.

Читаем графа А.Толстого - Хождение по мукам.
И снова - указание на встроенность нарушений отчетности в иерархические структуры.

За рекой, далеко за холмами, грохотали немецкие батареи. Обстрел начался с двух мест, — били направо по мосту и налево по переправе, которая вела к фольверку, недавно занятому на той стороне реки шестой ротой Усольского полка. Часть огня была сосредоточена на русских батареях, отвечавших слабо.

Елизавета Киевна видела, как Жадов, без шапки, засунув руки в карманы, шагал прямо через поле к пулеметному гнезду. И вдруг на месте его вырос косматый огненно-черный куст. Елизавета Киевна закрыла глаза. Когда она опять взглянула, Жадов шел левее, все так же раздвинув локти. Капитан Тетькин, стоявший с биноклем около Елизаветы Киевны, крикнул ей сердито:

— Говорил я — на какой нам черт этот фольверк! Теперь пожалуйте, глядите — всю переправу разворочали.

Ах, сволочи! — И опять уставился в бинокль. — Ах, сволочи, лупят прямо по фольверку! Пропала шестая рота. Эх! — Он отвернулся и шибко поскреб голый затылок. — Шляпкин!

— Здесь, — ответил маленький, носатый человек в папахе.

— Говорили с фольверком?

— Сообщение прервано.

— Передайте в восьмую роту, — чтобы послали подкрепление на фольверк.

— Слушаюсь, — ответил Шляпкин, отчетливо отнимая руку от козырька, отошел два шага и остановился.

— Поручик Шляпкин!

— Здесь.

— Потрудитесь исполнить приказание.

— Слушаюсь. — Шляпкин отошел подальше и, нагнув голову, стал тросточкой ковырять землю.

— Поручик Шляпкин!

— Здесь.

— Вы человеческий язык понимаете или не понимаете?

— Так точно, понимаю.

— Передайте в восьмую роту приказание. От себя скажете, чтобы его не исполняли. Они и сами не идиоты, чтобы посылать туда людей. Пускай пошлют человек пятнадцать к переправе отстреливаться. Сейчас же сообщите в дивизию, что восьмая рота молодецким ударом форсирует переправу. А потери мы покажем из шестой роты. Идите.


И - чуть выше - о бессмысленно потраченных сибирских полках. Похоже, как только сибиряками начинают распоряжаться не они - пользы от этого никакой, один расход патронов и людей.

— Такие дела... Эх, братцы мои, пропадает Россия! У глиняной стены сарая, крытого высокой, как омет, соломенной крышей, у тлеющего костра сидели трое солдат. Один развесил на колышках сушить портянки, поглядывал, чтобы не задымились, другой подшивал заплату на портки, осторожно тянул нить; третий, сидя на земле, подобрав ноги и засунув глубоко руки в карманы шинели, рябой и носатый, с черной, редкой бородкой, глядел на огонь запавшими, сумасшедшими глазами. — Все продано, вот какие дела, — говорил он негромко. — Чуть наши перевес начинают брать, сейчас приказ — отойти. Только и знаем, что жидов на сучках вешать, а измена, гляди, на самом верху гнездится.

— Так надоела мне эта война, ни в одной газете не опишут, — сказал солдат, сушивший портянки, и осторожно положил хворостинку на угли.— Пошли наступать, отступили, опять наступление, ах, пропасти на них нет! — и тем же порядком опять возвращаемся на свое место. Безрезультатно, — выговорил он с удовольствием. — Одно — всю окрестность дерьмом завалили. В окружности все бабы брюхатые ходят. С души воротит.

— Давеча ко мне подходит поручик Жадов, — с усмешкой, не поднимая головы, проговорил солдат, штопавший штаны, — ну, хорошо. Со скуки, что ли, черти ему покоя не дают? Начинает придираться. Отчего дыра на портках? Да — как стоишь? Я молчу. И кончился наш разговор очень просто: раз меня в зубы. Солдат, сушивший портянки, ответил:

— Ружьев нет, стрелять нечем. На нашей батарее снарядов — семь штук на орудие. Таким образом, у них одно остается — по зубам щелкать нижних чинов.

Штопавший штаны с удивлением взглянул на него, покачал головой — ну, ну! Черный солдат сказал:

— Весь народ подняли, берут теперь до сорока трех лет. С такой бы силой свет можно пройти. Разве мы отказываемся? Только уж и ты свое исполняй — мы свое исполним.

Штопавший штаны кивнул — верно.

— Видел я поле под Варшавой, — говорил черный, — лежат на нем тысяч пять али шесть сибирских стрелков. Откуда ведь пришли, чтобы под эти пулеметы попасть? Я рожь кошу — я ее потом соберу. А на военном совете в Варшаве стали решать, что, мол, так и так, и сейчас один генерал выходит оттудова и телеграмму в Берлин. Понял? Два сибирских корпуса прямым маршем с вокзала — прямо на поле это, и попадают под пулеметы. Что ты мне говоришь — в зубы дали. Отец мой, бывало, не так хомут засупонишь — подойдет и бьет меня по лицу, и правильно — учись, страх знай. А за что они сибирских стрелков, как баранов, зарезали? Я вам говорю, ребята, пропала Россия, продали нас. И продал нас наш же мужик, односельчанин мой, села Покровского, шорник. Имени-то его и говорить не хочу... Неграмотный он, как и я, озорник, сладкомордый, отбился от работы, стал лошадей красть, по скитам шататься, привык к бабам, к водке сладкой... А теперь в Петербурге за царя сидит, министры, генералы да черти кругом его так и крутятся. И все у них там бесовское. Мне сказывали — задрали одному попу рясу, а там хвост. И в причастие они семя бросают. Нас бьют, тысячами в сырую землю ложимся, а у них в Петербурге во всем городе электричество так и пышет. Пьют, едят, в каждом дому бал. Бабы по сих пор — голые... Из Германии туда на трех лодках подводных деньги привезены, доподлинно знаю. У меня вот рука для крестного знамения не поднимается, как каменная.


Выходит, ошибка встроена в природные процессы, симуляция вовне порождает симуляцию внутри, ведет к дегенерации разума, все равно, о человеке речь, о клетке, или о сообществе.

В интересы системы не входят интересы элемента, для системы - элемент есть лишь набор тэгов, квант сообщения, энергетическая, информационная, материальная единица, суть безликая, заменяемая расходная. Не лидеры лгут, лжет система.
Шахматист

No peace, no sex

Оригинал взят у yosha_orlow в No peace, no sex



Нобелевскую премию мира в этом году получили три женщины. Однакоформулировки за что им дали эту премию весьма расплывчаты. Двое из них из Либерии. Они остановили гражданскую войну длившуюся 15 лет и унесшую
более 200 тысяч жизней.

Война в Либерии была остановлена методом Лисистраты (разрушительницы войны) , описанного еще Аристофаном (заодно сошлюсь тут на пьесу Филатова). Лейма Гбови, отчаявшись жить в воющем обществе, пошла вместе с единомышленницами на рыбный рынок, где торговали в основном женщины. Они обрядились в белые майки, ставшие символом движения, стали петь и молится, что бы уговорить других женщин вразумить своих мужчин–воинов к миру простым и понятным им способом: нет мира нет секса(eng).

Через некоторое время Лейма вовлекла в свою сеть мусульманок и представительниц других конфессий. Голос женщин Либерии был услышан, война кончилась, один из худших диктаторов мира Чарльз Тейлор пал, и предстал перед международным трибуналом. Новым президентом Либерии стала женщина, другой лауреат Нобелевской премии этого года, Элен Джонсон–Серлиф.