November 28th, 2010

Шахматист

О правде, лжи, и стремлении к сознательной смерти. Продолжение. Лица смерти.

Начало темы здесь

Об чем мы здесь?
О смерти, конечно.
Не хватит ли? Не хватит. Мы еще даже и не начинали. Мы еще и близко не подступали к смерти, мы, это типа читающие эти тексты. Ан нет. Есть здесь и умершие, а иначе, зачем? Рота! Смирно! Равнение на середину! На первый-второй - рассчитайсь! Умершие налево, живые направо! Ух ты. Сколько мертвых. Сколько мертвых. Много мертвых. Живых много. Живых тоже много. Но мертвых больше. Не думайте, что всё, что движется, так уже прям и живое. Не всё есть то, чем кажется. Глядишь, порой - вроде живой, а присмотришься - мертвый. Загадка прямо какая-то. Смотрим в землю. Черт. Как же звезды? Не хочется мне смотреть в землю. Надо. Надо, блин. Надо смотреть в землю. Помните, у индусов, - Если ты, идя по земле, смотришь на звезды, рано или поздно ты попадешь куда смотришь. Звезды нас подождут. Есть еще немножечко времени, звезды нас подождут, смотрим в землю. Мама дорогая. На каждого, кто пока жив - просто физически жив, не будем о трупах живых, пусть их, пусть их, пусть срет, - уже значит, живой, такое, знаете ли, теоретическое допущение, так вот, на каждого дышащего - десять молчащих. Предвижу пыхтение одноколейных мозгов, как так?, а если девять?, а может, одиннадцать? А не похуй ли, братья мои? Цифра - не похуй ли? Цифра есть способ представления мыслимой пустоты. Цифра есть понимание пустоты, но не будем о цифре, рано вам цифру давать, так что не будем о цифре. Один к десяти. Так, примерно, порядок вещей вот такой, такова вот структура момента, как сказал бы незабвенный К. Воннегут, я ведь действительно, начал английский учить - по ряду причин, конечно, но главной - осознанной - было стремление прочесть "Бойню номер пять, или крестовый поход детей" - на английском. Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин. Ну и вот. Стоп. Не надо по древу. Мы же тут вроде в землю решили глянуть. Не охота мне в землю глядеть. Нагляделся я в землю, глубоко заглянул я туда, тьма и жар, тьма и жар, тьма и солнце, старое солнце, в смысле, напротив, солнце в земле молодое, чем глубже в землю, тем жарче, тем ближе к юности солнца. Уголь, черный, блестящий, надежный, чистый и звонкий как солнце уголь. Сотни и сотни миллионов лет назад - светило солнце, и тела растений, деревьев, цветов, солнечный свет, в удивительной смычке с землей и водой, воздухом и движеньем - все деревья, цветы, все растения, все злаки и корни - из воздуха в основном, если мерять по весу, и вот солнце светило, вот ветер искал свое место, вот движение вод, вот оно и соединилось. Солнце, ветер, вода. Земля - так неважно. Земля - так недавно. Понятное дело, земля так важна, ведь живем из земли, ведь растем из земли, ведь уходим мы в землю. Это так кажется, это так кажется, это так кажется. А на самом-то деле - мы, как и травы, деревья, цветы, как и уголь земли, - сотканы солнечным ветром из ветра воздушного. Так есть. Проверьте-ка, вы - мне - не верьте, знаете, мало ли, вдруг наебу, вы проверьте, и вы убедитесь, деревья и мы - в основном, в основной своей массе - лишь из воздуха и состоят, из воздуха и солнечного света, вода и земля - безусловно, нужны, они тоже важны, без них тоже бы не получилось, но факт, блин, упорная вещь, факт же прост и безоговорочен - я, ты, он, мы - мы все сотканы солнечным ветром из ветра земного. Такие дела. Но об этом - потом, это ясно, понятно и скучно. Красиво, нет слов, но подумаешь, ветер. Мы об чем здесь? О смерти. А зачем же я в землю полез? А мы хер его знает. Тебя не уловишь, ты уводишь меня, я иду за тобой, привыкаю к тебе, к твоей мысли, только вот разогреюсь, разгорячусь, подберусь к пониманию - обернулся, тебя уже нет, ты опять далеко, снова брошены мы. Да да да. Я - такой, и не будем о грустном. Не ходите со мной. Ни к чему вам ходить со мной, просто читайте. О смерти блин, просто читайте о смерти. Ну а жизнь тогда как же? А жизнь подождет, ей ведь тоже забавно помыслить о смерти, думаете, нет? К теме, к теме, к теме смерти, а именно, к теме убийства. Помните, уж не помню в какой это было картине.одному мастеру мокрых дел - говорят - ну ты должен его помнить, ты же убил его совсем недавно, а он - с раздражением человека, попросившего хлеба, а ему ебут мозг, а какой тебе хлеб, - Я стольких убил, я не могу помнить всех, кого я убил. Таж хуйня. Не могу я упомнить всех, но пока еще помню некоторых. Убийство - запоминается, знаете ли. Слово, железо, огонь. Помните? Вот вам убийство словом, одно из первых моих убийств человека. Ага. Встревожились? Насторожились? Зашевелились? Не хотите читать больше. Я понимаю. Я вас понимаю. Вы не читайте. Про убийство я вам расскажу. Просто и ясно, а именно - расскажу вам о том, как я словом убил человека. Это было не первое мое убийство, но оно мне запомнилось тем, что многому научило.
Итак. Ночь, зима, загород, пьянка. Веселая, беззаботная, юная, чистая пьянка. У нас суббота, утро собрало нас где-то на биохимии, отстрелялись, ну что? по пивку? по пивку, дальше больше, а не поехать ли нам? отчего бы и не поехать? и поехали. За город, в Пушкино, что-ли, не помню вот, помню с казанского вроде, мне собственно похуй было, куда, отсюда - не помню, ведь именно похуй - лишает нас памяти, но не будем о грустном. Пьянка закончилась, сон, чай, похмелье, остатки, посуда, бухло, и снова похмелье. Все. Надо ехать в Москву, а то тут заночуем, а как ночевать без бухла? Но не суть. Идем, значит мы на последнюю электричку. Красота, снег и ветер и ночь и деревья. Подходим поближе. Поезд несется. Быстро так. Грохот и вой и пурга по бокам. Вваливает скорый, орет, гудит, что-то там происходит. Вой, визг, грохот и вой. Тормозит. Тормозит. Тормозит. Искры, искры из-под колодок. Красиво. Красиво летит чье-то тело. Вверх, вверх и вбок. Красивые кадры. Останавливается поезд, успев провизжать, прокорежится, нагреметься. Тишина. Тишина. Тишина. Из тишины - в уши глухие - из ваты внезапного тиха, - ясный выдох - ибааать! Ветер стал слышен, скрип шагов стал слышен, дыхание заднего стало слышно, идем, пробираемся к телу. Нормуль его кинуло. Ахуй. А это что? Ахуй сколько красного. Ебана в рот. Жалко то как, пропало вино. Это вино из разбитой бутылки. Смотрим. Шевелится. Взгляд осмысляется. Ахуивает мужик. Метров наверное, пять пролетел, вверх и вбок, вверх и вбок, повезло, что не вниз, не по центру. Садится. Трясет головой. Нагибаюсь. Ощупываю. Жалко бутылку. Епта - вторая у мужичка! Эй, мужик, может йобнем? Ты в порядке? Мужик уже встал. Изумленный, трясущийся, целый и невредимый. Ахуеть. Так летел. Ибануцца. Взгляд безумный, веселый, цветной, ахуевший. Жив курилка. Смотрит на нас. Улыбается, скалюсь и я - хули, зубы все почти целые, скалюсь, не жалко, рад за него, а еще больше рад за бутылку, что уцелела. До электрички еще минут двадцать. Собираемся на платформу. Поезд. Поезд еще постоял, грохнул, задумался, остановился, дернулся, грохнул еще, заскрипел, застонал, потянулся, пропал в снежной мгле. Запуржило, снег, снег, снег. И портвейн. Счастливчик нас угощает. Меня угощает, он меня - первого осознал после смерти, потому - он меня угощает. Заебок. Попустило. Похмелье злобное, тварь поганая, чудище грозное - отступило, озыбилось, растворилось в тепле винного духа. Хорошо. Хорошо, господа, ебнуть портвейна из рук уцелевшего. Не может мужик спокойно стоять, никак не поверит своему спасению, руки дрожат у него, тут и там, постоянно, шарит руками по телу, не может поверить, что не только оно жив, но и цел, все в порядке, а вино... что вино, а вино еще будет. Смотрит на меня, взгляд безумен и счастлив, и разум вплывает в глаза, и тревога. Слушай, говорит, так летел, может, нужно к врачу? Может, все-таки, что-то во мне повредилось? Подвожу под фонарь, еще раз ощупываю, нажимаю на грудь, цепко щупаю плечи, локти, бедра, колени, - все в порядке. Зрачки, это я уже знаю, после сотряса - надо смотреть на зрачки, если все ровненько, значит в порядке все в голове. Смотрю, в безумные, шальные, сиящие зраки. Ровненько все. Красиво, когда так вот, безумно и весело сияют глаза и зрачки широки, глубоки и надежны. Забей, говорю. Все в порядке, иди домой, ебни стакан за спасение, да ходи осторожней. Уходит, счастливый, все еще руки тревожны его, все еще периодически похватывают грудь, бока, бедра. Исчезает во тьме. Электричка, пустая, светлая, теплая электричка. Хорошо. До москвы газу хватит, а там разберемся. Засыпаю. Что дальше - не припомню сейчас, да и не важно, это, важное уже произошло. Там, у станции, там, у платформы, там, на платформе, я убил человека, словами убил его, успокоив, отправив домой. А ведь он спрашивал, он ведь спрашивал, может, к врачу? Он был в шоке. Отсюда зраки, отсюда возбуждение, отсюда светящиеся глаза, отсюда отсутствие боли. Не знал я тогда про шок. Хули, биохимия это второй по-моему курс. Уже через полгода, наверное, летом уже - снова Пушкино, скорей всего, это было все-таки Пушкино, снова пьянка. Гуляем. Красиво. Зелень. Тепло. И бухло. Сколько хочешь бухла. Называется это - стипендия, получили, гуляем, нам хорошо, если есть в жизни счастье, то оно - у студента. После сессии, после пятерок, после зачетов, после напрягов лабораторных, что я вам объясняю, тут все почти были студентами. Счастлив студент. Многие - перестают быть студентами, понимаете. Но не будем о грустном. Подходим мы, значит, к платформе. Вспоминаем. Помните? Помните? Помните? Как он летел! Ахуительно. Удивительно, что он жив. Девочка, местная, на чьей хате гуляли, походя, просто так, для корректности, коротко, тихо, просто поправить, - говорит, - А он умер. У него оказалась внутричерепная гематома. И утром он умер. Выпил, говорят, стакан водки, лег, и умер к утру. А на вскрытии - гематома, мозги ему сдавило, он и помре. И никто и не помнит уже, о чем же я с ним говорил, что я ему посоветовал, что он меня спрашивал и что я ему отвечал. Он, наверное, тоже не помнил, когда в шоке - многое вспомнить потом не удается, это я уже знаю. А тогда вот не знал. Надо было не вмешиваться, был бы он жив. Думаю, никто из тех, кто при этом присутствовал - ничего не запомнил. А я вот помню. Убийство словом, это называется, еще это называют врачебной ошибкой. В моем случае это еще и халатность. Так это и называется - преступная халатность врача, повлекшая за собой смерть пациента. Но ведь он мне не пациент, скажете вы. Но ведь я был не врач, скажете вы. Все так и есть. Да и мужик, между нами, ледащий, бессмысленный, бесполезный, бухарик. Хороший правда мужик, угостил меня перед смертью. Умничка. А я вот его убил. И все эти наши отмазки - типа не знал, не умел, не понял, неправильно распознать, это отмазки. Будем же проще - я убил человека своим вниманием, своим глупым вмешательством, своими безответственными словами. Все забыли. Я помню. Мертвые учат живых, никогда этого не забывайте. Есть правда. И это - правда. Здесь мертвые учат живых. Такие дела.