November 25th, 2010

Шахматист

К суете вокруг пизды - сегодняшние мысли.

 Вот смотрите.
Вот продолжается дискуссия, из песни слова не выкинешь. Есть один персонаж, до мелочей доебался. Я ему - в Освенциме были клетчатые одеяла, причем умышленно клетчатые, нет, блять, орет, не бывает в концлагере одеял!
Ну не мудак?
Назову его Омар, не один ли хуй.
Омар - специально для тебя фразы.
У меня по отношению к тебе - всегда жива надежда. Не буду тебя сейчас обижать, ибо тебя пока можно обидеть, а может и нужно обидеть. Скажу тебе искренне, как родному, как примерно я людям говорил, что вместе со мной тачки гоняли, как тому, кому верю. Ты просто влип, человек. В тебе есть потенциал веры. Ты отличаешь свет от грязи. Но нет веры. Нет веры, легкой, свободной, естественное, как выдох матери в родничок ребенка. Как первый выдох, понимаешь? Ты чувствуешь, есть естество, но никак не поверишь в него. И в то же время ты знаешь, есть такие, чистые, светлые, ясные. Как дети. И ты это видишь на каждом шагу. И тебя раздражает светлое, достигнутое, недостойными, на твой взгляд людьми, типа меня. Между тем, трудиться надо самому. Не заслонки ставить реальности на каждом шагу, а рвать когти, в свет, свободу, бой. А то так и просидишь у пизды, как Лев Толстой. А ведь ты полюбас - даже не Аркадий Аверченко, куда там Толстой. Тебя злит собственная неуверенность и нерешительность.
Но хватит о грустном.

Объяснюсь.
Я люблю жещин.
Всех.
Всех.
Всех.
Я ни разу не встретил в жизни своей женщину, которую не за что было бы полюбить, а ведь я встречал многих женщин, в этом ключе у меня вполне опыт Азазелло - я видел женщин и с начисто снятой кожей, я видел женщин разорванных неразумными мужьями, я видел умирающих женщин, я видел рожающих женщин, я видел влюбленных женщин, я видел обрушенных в свою пустоту, брошенных женщин, о боже, сколько же я уже видел женщин. Я общался с совершенно потрясающими женщинами мирового класса, так уж это все вышло. Специально для Омаро подобных мыслителей, - это не я такой крутой, так вышло, что я, пытливо изучая смерть, столь же пытливо изучал жизнь. И - автоматом - женщина - изучая жизнь - ты сразу же - обращаешься к женщине, ведь это именно она, женщина, излучает жизнь. О. Я много видел женщин. Я видел женщин, излучающих жизнь. Не знаю, доводилось ли вам, ребята, встречать в своей жизни таких женщин. Редкое явление. Примерно, как семь колец радуги вокруг солнца, ясных, отчетливых, ярких, равных солнцу. Такое - бывает. Такое - возможно. Мне не надо верить в семь радуг вокруг солнца, я это видел, не по пьяни и не под чем, ну разве что под любовью. Но - любимая - видела то же самое, что видел и я. Я хирург. Суть моя - острие. Слова ли, стали ли, или огня - суть моя - остриё. Но - со мною все просто. Если это происходит, значит, это реальность. Если я вижу семь радуг вокруг зимнего солнца, если мой верный товарищ, ничего такого, что этот товарищ гражданка с сиськами, она хороший и верный товарищ, она это мне показала, мы много чего натворили вместе, не говоря уж о том, что мы вместе были в раю. Часто и вместе и в этом сомневаться не приходится. Если она видит то же самое, что и я - мне в это не надо верить, я это знаю. Ну так и вот. Расскажу вам о чуде. Хотел рассказать вам совсем о другом. О смерти хотел рассказать. Умирает тут один человек. Очень большой человек. Уж третий год как. И вот, близок час его. Послал он ко мне спутника жизни своего. И текст послал. Не мог я быстро прочесть, текст насыщеный очень, человек пакует мысли плотно, плотно, плотно, всю жизнь он паковал мысли плотно, красиво, надежно. Ну и вот. Неделю читал. Ахуй. Я и так понимал - в мой донельзя насыщенный поток восприятия - трудно угольное ушко просунуть, такое время мое сейчас, плотное, ясное, тяжкое отчего то, хотя легче легкого, но не суть но не суть, но не суть. Приоритеты есть короче, это не попытка себя представить деятелем неебических нив - опять для тех ремарка, кто завистью болен, это просто объяснение, почему я сразу не взял да и не прочел этот текст. Неделю взяло. Усвоил я смыслы, увидел я знаки, и листья увидел мысли смертной, и корни понял. Рапортую. Приглашают. Умирающий слабый очень. В сутках - два часа - может быть с живыми - дальше - стоп машина, плывет разум, тает смысл зрака, виновато улыбается, супруга его, спутниик жизни его, творение его - о боже, какие же слова может говорить женщина, женщина мирового класса, ученый и удивительный сам по себе человек о спутнике своем! Но сейчас не говорит она слов, нежно, тепло и очень очень прочно берет меня за плечо. Хватит. Умирающий просит еще сигарету выкурить, еще пять минут просит, дают нам еще пять минут. Смотрим друг в друга. Смотрим, читаем друг друга, лыбимся, я редко это делаю, знаете, зубы не голливудские, хули возраст, гнию по краям, а тут - что тут стесняться, читаю стихи ему, его стих читаю, свой стих читаю, мертвых читаю. Радостно, легко, правильно нам. Но время, время, время, пора идти, не то - что не то, все здесь то, кофе готов. Разговариваем о другом с товарщем его, это женщина, каких мало. Время жмет. Ладно. Вы - не поверите. Блять. Сука. Чувствительный стал. Но не плакать, не плакать, не плакать, я мужчина, лекарь, бродяга, хирург. Не надо соплей. Это не гигиенично. Почему эти мертвые, эти огромные, по сравнению со мной - вовсе не маленьким, почему эти умирающие улыбаются так виновато, когда больше не могут побыть, когда они больше не могут побыть, когда они уплывают? Господи. Ибануцца. Это все ебануцца, какие бывают лики. Я знаю теперь, отткуда наши иконы. Но не будем о грустном, о смерти - всегда найдем время. О женщинах речь. Излагаю супруге уходящего концепцию мира пизды и цивилизации унитаза. Смеется. Задорно. Весело. Глаза - сверкают. Точно говорит! Точно! Только очень уж грубо, замечает, это не пойдет, она знает тему, постоянно издается и издает. Говорю, ну уж это мне тем более похуй, пойдет ли мой трактат о суках в обществе сук, главное, мужчинам и женщинам нравится, а уж с мужиками мы как нибудь поладим, а бабы нам и вовсе похуй. Ну да ладно. Не будем отвлекаться на смерть. О женщине. О чуде.

Ща. Тут время зовет. В поход, снова в поход. Никак блять не дождусь подарка блять. Сукины дети буржуи неторопливые. Ну да ладно. Курить. Бечь. Служить. О чуде чуть позже, чудо всегда подождет.
Шахматист

Двести лет моему кумиру.

Какую бы личность Вы не взяли - практически всегда Вам понадобятся черная краска. Почти всегда, в любой практически светлой личности есть некие пятнушки. То умный, но не делал нихира. То наворотил ептваюмать хуйпойми, активный ни ибацца, но бля мудак мудаком. Харизма, мираж, лидер. Пришел Наполеон и выебал всех. А русские его даже выебать побрезговали. Снега подстелили французиками, чтобы дрять такая земли не касалась. Много на Руси богатырей было, опять таки, не без изъяна, блин. Вон Суворов, к примеру. Отличный солдат. Ему похуй, что подавлять, вперед ура за веру и отчество, а уж верно ли нет ли через горы лазать - ему сильно похуй, ему все остальное - еще скучней. Ленин к примеру, противоречив. Некоторые - в забвении документации - отчего то считаю противоречивым Иосифа, но бог им судья, собаке собачья память. Да и не о лидерах речь, не о воинах, воин убийца, отсюда уже невозможность света светлого, лика ясного, сердца легкого.

И вот.

Когда я итожу то, что прожил, и в днях копаюсь, ярчайший где, я вспоминаю одно и то же - двадцать пятое, майский день. Володя мне простит, не претендую, использую как пьедестал к своим глупым мыслям. Двадцать пятое в сквере надином, на бульваре одном зеленом, но стоп стоп стоп, ну её нахир, эту поэзию, я о деле моем, о моем персональном деле. Сижу я этак весной одной, году наверное этак в 1979, или что то около того, а может и в 80, я хер ивознаит товарищ майор, присягу помню, писать забыл, а читать отродясь у нас не водилось. А нет. Это меня опять в поэзию увлекло, а впрочем, что же. Облегчим работу биографам, уважим историков, расскажем им правду. А правда простая. Был я мальчик советский, русский, сибирский. Так и было, так я знал, так я мыслю. Что еще забавней, мальчик этот так и остался, похоже, он не изменится, а так и останется, русским, сибирским, советским. Такова структура момента, сказал бы человек, которому я обязан многим, в том числе и главным импульсов в изучении английского, на котором я непременно хотел прочесть того, кто так и сказал бы, - Такова структура момента. Мальчиком я был вьедливым, настырным, упертым, и раз решим стать хирургом и изучить человека, стоял этот мальчик, лет примерно так через шесть после своего решения, а решение это было, скажем прямо - драматическим, об этом после, некоторые темы все еще не открыты, но всему своем время, так вот, стоял этот мальчик над первым в своей жизни телом человеческим, которое ему предстояло разобрать по частичкам. И вот - каких то пятнадцать минут работы - опля! - в руках моих - человеческий мозг. Тело - красивое, почти совершенное. Молодой человек. Мускулистый. Спокойное, сильное, мертвое тело. Бесхозное. Родственники не объявились. Не было никого. На груди - во всю грудь - красиво, тонко, чисто, - звон колокольный чудится, чудесный храм выведен. Красиво выведен, чисто, звонко, с любовью. На спине лежит. Одна рука на груди лежит, левая, правая разогнулась, окоченение видать проходило, она и подалась, лежит на правом бедре - два перста на пах указывают. Глаза - открыты, мутные глаза, мертвые. Точно в центре - брехня это всё, что сердце слева, в центре оно - и точно в центре в грудине - дырочка маленькая. Дырочка маленькая, ожог по краям, в упор значит выстрел. Кто стрелял, зачем стрелял, чем стрелял - не известно. Потерялся покойник. И нам его выдали. На обучение. Мы и учим. Кто ногу кромсает, велено ему до кости все счистить, кто тихонько, по милимметрику, нервы в подмышечной области выделяет, кто широчайшую спины препарирует, нету больше болезного, разные части на носилках, с каждым днем - все меньше тела, все больше деталей. Но в день первый - одна только дырочка в груди и два перста указующих, а так - светлый чистый он. Кто чем занимался, мне интересен мозг. Разрешили. Раз два, три четыре, кость губчатая, пилится легко. Мозг. Тяжкий. Серый. Смотрю. Смотрю. Смотрю. Интересно. А если его уронить? А? Роняю. Ба-ах! Раскалывается мозг на мелкие осколки. Хрупкая вещь. И сложная.

Но все это так, попутные штуки. Топографическая анатомия, мучения вокруг грыжи, помощь кумира - все это потом, потом, потом. а пока, а пока, весна, анатомия позади, экзамены сдал, анатом меня полюбил, я его полюбил, он военный хирург, всю войну пропахал, спрашиваю, жадно спрашиваю, как это? как это? как это? Как это - оперировать сутками? Сколько это? Как это? А поссать? Ну это просто, курит, спокойный, поджарый, седой, - бог хирургии, мой первый анатом, вечная ему память, господи, сколько же было их - этих богов хирургии у мальчиков, что желают смерти ближе стать, потягаться, проверить. Но не суть. Просто это - сутками - поссать - без штанов оперировали, таз подставят - над ним - стоя ссышь и ничего. Кофеин кололи хирургам. Морфий кололи хирургам. Спирт наливали хирургам. Курить давали хирургам. Пить давали хирургам. Есть им только не давали, потому что хирург, если двое суток стоит и работает - ему нельзя есть, он сразу в обморок и никакой кофеин и ничто ему не поможет - упадет и уснет. А спать нельзя, снаружи люди лежат и помирают. Каждый раз, как со стола снимут спасенного, так снаружи - один умрет, а другого на стол положат. Простая и бесчеловечная арифметика - быстрей работаешь, меньше умирают, медленней работаешь, больше умирают, спишь - все умирают. Забавно, правда? Ты спишь, а солдаты твои умирают. Такие дела. Неправильно это. Неправильно, когда хирурга таким вот раком ставят, что должен он решить, кого из пяти, которых спасти можно - каждого можно, если пять хирургов, а он один, пока он одного спасает - бамс, бамс, бамс, трое умерли, еще одного успели. Это и называется - сортировка. Не та сортировка - кого рабом, а кого в пепел. Но очень похожая сортировка, со знаком другим, но та же жопа - в окончалове - чья то смерть, чья то смерть, которой могло бы не быть. Ну и вот. Придумал эту сортировку Николай Иванович Пирогов. Двести лет ему сегодня. Хирургам, знаете ли, похуй политики, короли, бизнесмены. Им это все просто похуй и их не касается. У хирурга есть своя лирика - Топографическая анатомия, Военно-полевая хирургия, Русская хирургия - не раз и не два - учителя наши - немцы - русским хирургам в землю кланялись и это не красное словцо, а реальные факты, занесенные в реальные документы. Но не об этом. О Пирогове. Что тут сказать. А не было бы меня, и это так же верно, как день, не было бы меня, если бы он повременил народиться, или еще чего бы случилось, но не случилось и вот мы здесь. Много чему научил нас Николай Иванович Пирогов. Очень многому научил он мировую медицину, мировую хирургию, утвердил гуманный подход, тут вам в помощь огромная литература. И до него - и после него - были и есть реально великие люди в русской хирургии. Но он - особенный. Он - удивительный. Он - опора хирургического бытия. Это невозможно просто. У меня свои вопросы к царизму и к царям и к Александру II и вообще ко многим служителям. Не умею простить им Николая Ивановича Пирогова. Правильно они державу просрали, недостойны были ниразу. Ну да и ладно. С праздником, православные, двести лет великому русскому человеку, Николаю Ивановичу Пирогову, я ему обязан по всем фронтам и многие вещи мне постыдны именно ему благодаря, и когда я слышу - слово такое есть - русский - я вспоминаю о нем, когда я слышу - слово такое есть - гражданин - я вспоминаю о нем, когда я слышу слово - хирург - я понимаю, он - жив, это именно благодаря ему, полковой хирург в состоянии в чистом поле через сорок минут - в полный рост оперировать и спасать.

А анатом тот покойный, он пожалуй, был первый, кто мне глазки мои приоткрыл. Спрашивал я его спрашивал, отвечает все, как на духу, тихо, спокойно, серьезно. Рассказывает. Мне 17, ему - за 70, везло мне всегда и везет на взросших людей. Делится. Ничего не скрывает, нет политики, есть хирургия. Спрашиваю. А как бойцы то? Как те раненые, что попали на стол вовремя? Те, что спаслись? Как они? Что там с фронтом? Молчит. Курит. Не рвались, говорит. Всякое было, говорит. Но обратно на фронт не припомню, чтоб рвались. Не припомню. И не припомню, говорит, чтобы сбегали. Надо, шли, умирали. А мы просто пытались успеть всех спасти. Но частенько не успевали. Такие дела. 

Николай Иванович Пирогов

и - по сравнению с ним - все ваши кумиры - просто блевотина, уж извините великодушно